Вероника Тутенко
28.12.2013, 11:58

                           ДАР  КАРИАТИД ( ЧЕТЫРЕ РОМАНА О НИНЕ АКСЁНОВОЙ)


                                                                       КНИГА ПЕРВАЯ



                                                                             Светлой памяти моей бабушки Беловой Нины Степановны
Выражаю огромную благодарность всем, без чьей помощи не был бы написан этот роман - Елене Иванниковой, Яну Зембжуски, Игорю Краевянову, Владимиру Коровину и моей маме Людмиле Тутенко


 

                                                                        ЧАСТЬ  I 

            
                                                                   БЛУДНЫЙ СЫН


         
                                                                         Глава  1

                                                                           Роза  


… В комнате на втором этаже Пассажа было светло даже ночью, когда фонари на главной улице Казани пересмеивались, как огни на новогодней ёлке.
За окном падал, падал снег, алмазно искрился в бесчисленных световых тоннелях, рассекавших темноту.
Маленькое хвойное деревце серебряно поблескивало в углу гирляндами из фольги.
Еще вчера, когда его наряжали к празднику всей семьей, оно казалось маленьким сверкающим чудом. Но сегодня… сегодня все стало иначе…
Совсем не такая ёлка была в доме Полины Сергеевны…  Огромная, пушистая, она почти касалась потолка верхушкой, увенчанной звездой. Среди вечной зелени покачивались разноцветные шары и серебристые колокольчики. Во весь широкий красный рот улыбался клоун из фольги…
Как удивленно и радостно смотрела на эту сверкающую красоту Роза! Как красива она была в своем новом светло-розовом платьице, отделанном кремовыми кружевами, и белых туфельках!
Теперь аккуратно сложенный воздушный наряд лежал рядом на стульчике.
Нина смотрела и не могла оторвать глаз от дочки. Какие длинные у спящей Розы ресницы! Ни у кого в целом свете нет таких длинных темных ресниц. Тени от них веерами ложились на румянец щек. И ни у кого в целом свете нет таких льняных белокурых волос! Маленький пухлый ротик Розы был полуоткрыт.
Только теперь, когда у нее появилась белокурая кроха, Нина чувствовала себя по настоящему счастливой. Ма-ма… Нина мысленно повторила короткое нежное слово, представляя, как еще беспомощно, но уже звучно шевелятся  губы дочки.
Роза! Другого имени ей нельзя было и придумать – так она была красива!
Лежа на краю кровати, Нина боялась пошевелиться, чтобы не разбудить дочку. «Спи, доченька!» - нежно-нежно прошептала она. Но  вдруг ей показалось, что белокурую малышку мучают кошмары, хотя Роза даже не шевельнулась во сне. 
Нина бережно взяла дочку на руки. Хотела было спеть колыбельную, но побоялась разбудить братьев. И Толик, и Сережа уже вовсю посапывали на своих жестких кроватях. За ширмой спала мать. 
 Осторожно, со всей нежностью, на которую была способна, Нина принялась укачивать белокурую крошку. Ресницы Розы затрепетали, и Нина, испугавшись, что она проснется, положила дочку на подушку, и снова сегодняшний день в доме Полины Сергеевны повторился, как на черно-белой кинопленке, но гораздо ярче – со всеми красками и запахами кофе и апельсинов. Так пахнет Новый год.
Полина Сергеевна, очень мудрая женщина и добрая, как фея из сказки,  рассказывала, что эта ночь не такая, как все другие ночи в году.  И если загадать желание… Но только чего бы пожелать, ведь самая заветная мечта – голубоглазая маленькая принцесса – спала под боком.
Наконец, хитро поблескивая зрачками, Нина бросила на Розу полный нежности взгляд и отчетливо прошептала в темноту: «Я хочу, чтобы у меня было еще много-много таких же красивых кукол!» и, счастливая, закрыла глаза.
…Пушистые хлопья, похожие на клочья сладкой ваты ложились на землю. Стрелки часов отсчитывали последние минуты 1932 года.
   
                                                     ;
Кариатиды безучастно смотрели на снег, безупречно белый в отблесках новогодних огней. Казалось, эти античные статуи, служительницы храма Артемиды, были здесь всегда. На самом деле – всего пять десятков лет, с тех пор, как модный петербургский архитектор Генрих Руш закончил заказ миллионера Александрова.
Пассаж задумывался как один из первых в Казани доходных домов, но сама суть величественного здания противилась этому.
Позже сестра казанского миллионера, Ольга Александрова- Гейнс, купившая это здание, подарила его городу под музей. Но планировка Пассажа помешала воплотить и эту идею. Здание,  предназначенное, казалось, лишь для того, чтобы служить украшением Воскресенской улицы, так и осталось общим домом, где с меблированными комнатами соседствовали конторы, редакции, торговые залы…
Позолота множилась в зеркалах, вызывала волнующие ассоциации с северной столицей, где балы и маскарады особенно пышны. Взмах веера – как будто повеяло свежестью с Невы. Извольте-с приподнять вашу маску.
Лица, застывшие в гипсе, означают бесстрастность. Довольно! Лица побежденных, лица победителей. Глаза, в которых навечно застыла война.
Но среди побежденных нет мужчин. Кариатиды помнили ту войну, когда Кария встала на сторону персов. Греки, одержав победу, истребили карийцев- мужчин, а кариянок угнали в рабство. С тех пор и держат на своих плечах вечные узницы каменные своды. С тех пор не смолкает безмолвный плач кариатид.
Вечные узницы жили какой-то своей отдельной жизнью. Их совершенно не волновали каменные призраки прошлого, собравшиеся из разных эпох под стеклянным куполом Александровского пассажа.
Между колоннами галантно застыл рыцарь в латах. Каменная леди изящно держала в руках канделябр.
Полуулыбки, полуобороты ветром мгновений застыли в камне вечности.
Казалось, каменных жителей одного из красивейших зданий в центре Казани объединяет какая-то необыкновенно важная общая тайна, которую они по какой-то причине договорились охранять от людей. Тайна, которая давала силы каменным женщинам держать на своих плечах неподъемную ношу и бесстрастно смотреть на то, как в вечном коловращении стремительно меняется мир.
Когда-то вечерние огни зазывали на Воскресенскую улицу горожан в электротеатр «Пассаж» Розенберга и  ресторан "Пале де Кристаль" – жемчужину Александровского пассажа. Теперь в шикарном здании советские граждане могли отдохнуть в кафе "Отдых" или сводить детей в находившийся здесь же кинотеатр "Пионер".
Жильцы роскошного здания и его многочисленные посетители не слишком заботились о его убранстве. Электрические подъёмники и лифты пришли в негодность. Но хуже всего было то, что изо дня в день изящные стены сотрясала располагавшаяся на третьем этаже типография Харитонова, так что от ударов машин фонарь в проходе, вздрагивая, ронял стекла. И даже сам Генрих Руш, снимавший квартиру в Пассаже, сокрушался и предрекал своему детищу печальную участь: от таких нагрузок непременно просядет грунт со стороны Черного озера. И пророчества создателя каменного чуда грозили обернуться реальностью… Не дожидаясь этих печальных дней, пассаж покинул загадочный рыцарь. Просто исчез однажды утром. Может быть, отправился искать другое пристанище. И может быть, даже нашел…
Новое время словно мстило шикарному выходцу из патриархального прошлого, превращая его в некое подобие огромной коммунальной квартиры. Воскресенская улица стала улицей Чернышевского. И только кариатиды по-прежнему держали каменные своды, безучастные ко всем переменам.

                                                 ;
                                                
1933 год Степан встретил в ресторане «Аркадия».  Ровно в полночь воздух взорвали разом выстрелы – взметнулись к потолку пробки и шипучие брызги вырвавшегося из бутылок шампанского. Дамы и господа, которых теперь называли одним безликим «товарищи», пили за светлое будущее и смеялись сальным шуткам какого-нибудь стареющего идеолога коммунизма.
Неподвижно застыв у входа, Степан смотрел, как блеск бокалов и украшений жен и любовниц партийных работников растворяются, тонут в дыму. Он был единственным трезвым в этом мелькании лиц, платьев, бриллиантов.
Степан не любил ресторанную суету, пьяную и чопорную, в своем лоске похожую на стареющую дорогую проститутку. И не только потому, что он всегда оставался неподвижным наблюдателем на этом нескончаемом застолье. 
На первый взгляд, коренной горожанин, статный чернобородый красавец, он втайне даже от себя самого грустил по бескрайним ржаным просторам с бесчисленными звездочками- васильками.
Такие же, синие-синие, ясные-ясные, глаза у Натальи. Его Натальи. А волосы - золотисто-русые,  чуть темнее спелой ржи. Вот только не струиться бы им сквозь огрубевшие от тяжелой крестьянской работы пальцы Степана, если бы выстрел «Авроры» не расколол настоящее на темное прошлое и светлое будущее.
Из васильковых полей Смоленщины Степана вырвала повестка.  Будто траву с корнем из земли – казалось тогда. Камень – не солнышко. Не согреет. Кариатиды холодно взирали на сельского паренька в добротных красных лаптях, такого же, как сотни других новобранцев.
И не было холодным каменным женщинам никакого дела ни до розовощеких солдат царской армии, ни до голода, душившего город. 
А потом Казань сотрясали судороги стачек. Бастовали рабочие, бастовали студенты. Солдаты самовольно покидали воинские части. Листовки, попадавшие и в Казанский гарнизон, грозно предвещали близкий конец самодержавия. И в ночь на 28 февраля телеграф донес весть: свершилось.
Весну Казань встретила бурно. Теперь революцию приветствовали и  солдаты вчерашней царской армии.
Степан остался безучастным к сотрясавшим страну глобальным переменам. За одно он был благодарен революции – за то, что подарила ему Наталью.   
А со временем полюбил Степан и Казань с ее каменным взглядом кариатид, неприступную на все века аристократку.
 Наталья еще долго после революции носила светлые платья с кринолином и изящные шляпки. Да и теперь, когда мода стала более простой и универсальной, сдержанная грация движений выдавала непролетарское происхождение жены простого крестьянина.
Вот ведь как встало все с ног на голову. Как там поется «Кто был ничем, тот станет всем»… Степан вздохнул. Могли ли его родители, простые сельские жители, подумать, что новыми хозяевами жизни станут рабочие и крестьяне. Хотя, какие там хозяева! Вот они, настоящие хозяева жизни, пьют шампанское в «Аркадии». А он, швейцар, открывает двери новым господам. «Только перед смертью все равны», - говорил отец, Царствие ему Небесное. А в жизни… Кому открывать двери, а кому… Знал бы отец, что тринадцатый сын его Степан, женился на образованной горожанке.
Степан горько улыбнулся. Да не было уже отца тогда в живых, когда он приехал в родную деревню показать матери молодую жену. Хотел похвалиться… 
До сих пор подступал к горлу ком, когда вставало перед глазами ставшее вдруг бескровным лицо матери. И только несколько слов, больно брошенных в лицо.
Ты. Мне. Больше. Не сын.
Даже не взглянула на Наталью. Обоих и на порог не пустила.
Крепко осерчала, что смоленским девчонкам предпочел ее сын-красавец городскую барышню. Ведь, провожая Степана в армию, строго-настрого  наказывала: «Смотри, сынок, не найди себе в городе какую. Невесту я тебе уже подыскала». Не послушал Степан материнский наказ, себе на радость и себе же на беду…
Из зала доносился пьяный женский смех.
- Товарищи, товарищи! Я прошу минуту внимания, - капризно требовала какая-то дама, вернее, гражданка.
И снова некстати всплыла в памяти улыбка Натальи и взгляд того офицера из ее далекого прошлого. Тогда-то и выстрелил Степан себе в грудь из этого самого пистолета. Пулю врачи так и не вытащили. До сих пор под кожей катается слева на груди…
Но да грех жаловаться на судьбу, тем более в новогоднюю ночь. Разве мог он, крестьянский сын, подумать, что будет жить в самом центре Казани, в здании  с двумя  изящными кариатидами на фасаде и стеклянной крышей над вестибюлем?
Усилием воли Степан подавил подступившие воспоминания.
Музыка смешивалась с пьяными, уже заплетающимися голосами.
Пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, Степан помотал головой, чтобы прогнать сон. Со своей крестьянской основательностью он искренне не мог понять, зачем в новогоднюю ночь идти в ресторан, пить шампанское  всю ночь напролет, когда  можно встретить праздник дома с женой и детьми. 
Впрочем, попробуй, пойми этих новых хозяев жизни. Каждому, как говорится, свое. Пусть пьют, веселятся. Ведь коль не было б ресторанных гуляк, так и швейцары были б не нужны. И все-таки странно оставаться трезвым в новогоднюю ночь среди всеобщего веселья, все больше приближающегося к всеобщей истерии по мере выпитого шампанского.
Сам-то Степан и по праздникам мог выпить, так разве что рюмку, а в будни и вовсе капли в рот не брал. Ну да каждый сам себе хозяин – живет, как хочет. И как может. 
«Так выпьем же, товарищи, за то, чтобы новый год стал годом новых свершений!» - доносилось из зала.

                                                 ;
По утрам в два больших окна врывались потоки света. Их не могли сдержать даже длинные, до пола, кремового цвета шторы.
Нина любила смотреть, как мать отдергивала их по утрам легким жестом, впуская день во всем его сиянии.
Свет проникал сквозь всегда чистые стекла двух больших окон с видом на главную улицу, беззастенчиво обличал нищету обстановки комнаты на втором этаже.
Единственным ее украшением были четыре великолепных венских стула, нелепых в своем изяществе и как будто попавших откуда-то из прошлой жизни в почти по- казарменному строгую от безысходности обстановку. Собственно говоря, больше в комнате ничего и не было из мебели, кроме простеньких кроватей и стола.
Но сегодня в доме пахло праздником. Нина открыла глаза. Розовым облаком счастья  вздымалось на стуле платье Розы.
Девочка усадила куклу, и голубоглазое чудо доверчиво распахнуло ресницы.
Нина вдохнула аромат, наполнявший комнату – ни с чем не сравнимый запах сдобного теста и мяса. Мамины пирожки возвышались на столе в большом  праздничном блюде.
Толик вожделенно смотрел из своего угла на ароматную горку и послушно ждал прихода отца.
Сережа, как всегда, успел уже куда-то убежать с утра пораньше.
Серебряные стрелы зимнего солнца разбивались об озёрную гладь маленького круглого зеркала на стене. Важно выпускал пар к потолку большой белый чайник.
- Доброе утро, дочурка, - голос Натальи прозвенел над ухом музыкой. Ласковой, домашней, как мирное потрескиванье огня. Мягко отпечатался на заспанном личике мамин поцелуй.
В длинном светло-кремовом платье Наталья показалась Нине похожей на добрую фею.   
- Ой, мамочка, какая ты красивая! – восхитилась девочка и звонко чмокнула Наталью в щеку.
Нина любила, когда мама надевала это платье. В нем ее глаза еще ярче сияли голубыми звездами, а волосы казались золотыми-золотыми.      
Дверь тихо скрипнула.
Степан вошел неслышно, как он всегда возвращался утром с работы, и его обветренное смуглое лицо с точеными высокими скулами осветила улыбка.
Нина торопливо натянула на Розу платье, чтобы она предстала глазам отца во всем своем великолепии.
- Папа, смотри, какую дочку мне подарила тетя Полина!
- Очень красивая, - погрустнел на миг Степан и тут же снова улыбнулся.
Нина тоже на секунду опечалилась, почувствовав, что чем-то расстроила отца. Но ведь не может же быть этому виной красавица Роза в воздушном розовом платье! И все-таки, что-то подсказывало девочке: именно Роза и все, что с ней связано, - высокие нарядные елки и дома, где пахнет кофе и апельсинами.
Девочка знала, что Полина Сергеевна работает кассиром в том же магазине, где и мама. У нее тоже есть дочка с белокурыми локонами и голубыми глазами. Красивая капризная Ляля. У Ляли нет папы, нет братьев и сестер, она уже взрослая девочка, но в доме ее полно игрушек.
Мама Ляли всегда на праздники дарила Нине пакетики с конфетами и пряниками, красиво перевязанные голубыми ленточками. А в этот Новый год торжественно преподнесла дочери своей коллеги и давней подруги Розу. Нарядная, белокурая, кукла напоминала красивую, избалованную Лялю.
Но Нина чувствовала, папа не любит, когда они с мамой бывают в гостях у тети Полины.
И в этот раз, пока мама разливала по фарфоровым чашкам, расписанным бутонами, чай, Нина слышала, как отец тихо-тихо и как будто с укором, спросил жену:
- Ты хотела бы вернуться в то время?
- Нет, - просто ответила Наталья. – Там не было тебя и наших детей.
Пользуясь моментом, пока отец не лег после работы спать, Нина забралась к нему на колени  и прижалась к груди.
Кожа и одежда отца привычно источала ресторанные запахи дорогих сигарет, хотя сам Степан никогда не курил.
Случайно детская ручонка нащупала сквозь одежду и кожу маленький твердый шарик. Нина провела ладонью по груди отца, и шарик заскользил под ее рукой. Девочка весело засмеялась.
- Что это?
- Это пуля, - не сразу ответил Степан.
Девочка задумалась. Ни у кого там, где сердце, ни у нее, ни у мамы, ни у Розы не было такого шарика.
- Она там всегда была? – продолжала допытываться девочка.
- Всегда, - солгал Степан, и Нине показалось, что и отец, и мать вдруг как-то сразу погрустнели, но взгляд ее снова упал на забытую на стуле у кровати Розу, и она соскользнула на пол и поспешила к кукле.




Продолжение следует



Авторские страницы на Diligans

http://diligans.ucoz.ru/load/poehzija_tom_ii/veronika_tutenko/16-1-0-204


http://diligans.ucoz.ru/load/veronika_tutenko/2-1-0-206
Категория: Проза | Добавил: diligans
Просмотров: 433 | Загрузок: 0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]