Л.Чебан
03.01.2013, 14:16



Л. ЧЕБАН


Несколько слов об авторе, или же о его произведении - это стало доброй традицией нашего сайта
В данном случае я могу только сказать, что вокруг имени автора существует некий ореол, завеса таинственности, развеять которую может только сам автор.
От себя же только добавлю, что темы, затронутые в романе, мне очень и очень близки, и, надеюсь, будут близки и вам, дорогие читатели.



                                                                                             У ПОПА БЫЛА СОБАКА

 

Первая жена лупила его сковородкой, две другие обливали помоями, а четвёртая выменяла  за его счет шикарную квартиру у моря, на Французском Бульваре, выделив ему камору без удобств, окон и дверей, хотя и в центре города. Прочие же супруги – официальные и неофициальные –  открещивались даже от перекрестков, где их свела  судьба.  Да  и дети его общаться с ним не хотели.

 

       И вот на этого человека запала моя бывшая! Ума не приложу, как такое могло с ней случиться. Впрочем, женщину, как Россию,   порой умом не понять. Когда верх берут импульсы. А ещё – иллюзии. 

       Мы с Иркой прожили почти 20 лет, и я от нее только и слышал: – Ах, Платон, ах, две половинки. Она меня так заколебала, что я взял да и разыскал Платонов «Пир». Прочитал. Забавная вещица, могу сказать.

       Из истории, что он там насочинял, выходит так:  «... когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой. Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, – мужского и женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным, – андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование обоих полов – мужского и женского.»  . Это что ж выходит – третий-то пол были гермафродиты, по нашему-то?! То есть, не только третьего пола, но и третьего сорта людишки. Так, уже интересно!

      Читаем дальше: «...Тело у всех было округлое, спина не отличалась от груди,  ( это Платон говорит, не я), рук было четыре, ног столько же, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых ( никак  мне в таком виде  Ирка не пришлась бы по нраву!); голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая ( Во-от! Одна голова,  не две!). Ушей имелось две пары, срамных частей две (о, это уже покруче будет!)...» - ну и так далее. Ничего себе наворотил! Шутка богов?! Или бред Платона. Понадобилось гомосексуальным древним грекам оправдание под эту даже им непонятную, но весьма даже поощряемую тягу подвести – вот и сварганил выморочную теорийку. Были эти монстры могучи сверх меры, гордыня и великие замыслы их просто распирали. На власть богов они, видите ли, стали посягать - вот Зевс и разрубил каждого пополам. Причем разрубил вдоль. И вот с тех пор якобы левая и правая стороны с вожделением стремятся друг к другу, страстно желая срастись. А когда встречаются, тут-то и происходит  их магическое слияние    ах-ах, боже мой! Но главное, что я оттуда выудил, самым интересным-то и оказалось. Эх, где ты раньше был, Платон! Такой железный аргумент от меня уплыл – я б им супружницу мою восторженную на обе лопатки положил бы! А заодно и всю слюнявую часть человечества. «Половинка моя, половинка моя, как я по тебе скучаю!». Да не читала она этого Платона, долдонила просто вслед за другими – это при ее уме-то! Там же все элементарно раскладывается, как дважды два четыре. Ежели мужика на две половинки разрубили – значит, что? Правильно – мужик к мужику и будет рваться. Ну и с бабами – аналогичный сюжет. И по Платону – это самая что ни на есть распрекрасная штука. А вот из андрогинов полное безобразие получилось    это по-ихнему, по-древнегречески. Женская половина свою мужскую отлавливала – и наоборот. Что, оказывается, вполне себе презиралось и считалось у хваленых классических греков грязным делом. Потому как мужчины, охочие до женщин  - блудодеи, а женщины такого происхождения, падкие до мужчин  - распутны. Вот и нате вам – получите, распишитесь! Так кто ж тут в итоге намудрил    Платон или те, кто слышал лишь звон?!

      Покопал дальше – еще любопытней дела. К этой теории половинок потом и романтики Ренессанса пристроились – и у них все вышло с точностью до наоборот. Разыгрались в «испорченный телефон». Все перетолковали по-своему  - а ты потом разбирайся, откуда ноги растут. Трубадуры-менестрели! Напустили туману своими сладкими песенками – про «неутолимую жажду любви». Но теперь уже исключительно  мужчин к женщинам и женщин к мужчинам. О том, что есть-де у каждого где-то своя половина - и все такое прочее. И пошло-поехало. Это ж сколько веков нас зомбируют! Всю жизнь меня коробило это клише массового сознания. Эту расхожую банальность маниакально твердили  все, а Ирка в особенности, не чувствуя  ни ее слащавой пошлости,  ни фальши: «Найти свою половинку!».  Как бы закладывали  установку на заведомую свою ущербность.  Мы  с Иркой об этом часто говорили, а позже и  с нашей подросшей Юлькой.  И я доказывал, что каждый – это отдельный завершенный в себе,  совершенный мир (в идеале, конечно. А самая совершенная форма в природе – шар!). Которому – да,  наверное, нужен другой мир, созвучный! Но уж никак не его половина – а весь, целиком. (Невольно представляешь графический образ в виде двух полукругов – и тогда состыковка происходит лишь по узкой линии диаметра - сотрется ли она,  срастется ли – вопрос!). Проекция шара на плоскости – круг. А более или менее полное совмещение их – это  наложение кругов друг на друга.  И чем миры созвучнее, гармоничнее сочетаются, даже по контрастности, - тем глубже взаимопроникновение и слияние. Тем больше их общая и объединяющая часть. В таком процессе у каждого «круга» может остаться больший или меньший сектор собственной «территории».  А бывает, наверное,   и полное слияние – «растворение» одного в другом. Трактуйте это,  если угодно, даже как взаимное исчезновение,  раз  уж  «он» стал тобой,  а «ты» – им.   Это - теоретически.  А практически,  вы все равно существуете каждый сам по себе, хоть и меняясь в чем-то. Но в любом из вариантов возникает некое третье, будь то ребенок или что-то другое, созданное этим слиянием. Атмосфера гармонии, скажем.  Ведь  что есть взаимная измененность  миров? К примеру, соединение синего и желтого дает зеленый. «До» и «соль» слитно  – это уже новое, совсем иное звучание.  Я и  предпочитал говорить не о «половинке», а о «моем втором "Я”».  Которым  была Ирка. Для меня. А в итоге она, разойдясь со мной, нашла себе совсем уж эллипсоподобного типа. Некто Абрамов. Крутился тут у нас по журнально-газетным редакциям.  Нечто плотное с громадной головой и в таких же очках. Лицом такой весь круглый, улыбчивый – ну само добродушие. Кабы не капризный  изгиб сладострастных губ. А за очками-то – льдистые глаза прячутся...  Однако некоторые наши редакционные дамы  были от Абрамова просто-таки в каком-то жеманном восторге. Ну как же - такой вальяжный кавалер в богемном пиджачишке! Пылью припорошенный! А на манерах ну просто крупными буквами ярлык: сделано на Пересыпи! Большой привет, я из Одессы, здрасьте! Насколько я помню, именно там он такой и вырос. Дам наших этот дешевый актеришко тем, видать, и заводил – ну а меня ничуть не впечатляло. Как и скользкая привычка говорить то ли в шутку, то ли всерьез. Да эдак демонстративно, как будто по плечу тебя барски снисходительно похлопывает. Тоже мне  - Аполлон с пересыпского Олимпа!  О, смертные, внимайте моей сладкозвучной лире    всемилостивейше дозволяю!

В поэзии товарищ подвизался, благо она в те годы была еще в моде. Ну а мода, как известно, мадама  привередливая.  Как и наши дамы. Так что долго они с ним не задерживались. И всякий раз, когда Абрамов являлся в Ирпень, где тусовалась писательская алкобратия (братия, начинавшая пить раньше, чем писать), он оказывался  неизменно  холост. Чем и привлекал новых любительниц муз. Может, на этом и моя Ирина Юрьевна влипла, как муха в тенета? Она на стишатах всегда была малость свихнутая – млела и в экзальтацию впадала. По молодости и я, бывало, грешил, ну а как же: стихи там при луне и тому подобные словеса – они ж ушами любят. Начитал парочку, сам подыграл восторженного слушателя – и ты уже рыцарь на белом коне. А может, моя бывшая  опять ударилась в свои извечные иллюзии  насчет  платоновой божественной лиги. Или вообще съехала с катушек    у них тоже, как выяснилось, кризис среднего возраста бывает. Тем более что с развода прошло уже несколько лет – сколько ж можно одной жить. Разбежались мы мирно. Остались, как говорится, друзьями. Да и дочь опять же. Так что мне продолжало быть интересно, как там у нее дальше сложится. Да и, честно сказать, все пытался понять, чего ж ей в нашей совместной жизни нехватало. В  мозгах  я крутил нашу жизнь и так, и этак. К определенному выводу  так и не пришел, хоть много раз и с ней подступался пообсуждать. Но чего-то у нее так и не выговаривалось. А ведь когда у нас все начиналось, думал, что все про нее понимаю...

Но как бы там ни было, а принялась «мое второе "Я”»  на полном серьезе   регулярно курсировать к этому очкастому субъекту из Киева в Одессу.  Мало того – ее как подменили. Нет, она еще продолжала  по-прежнему красоваться на первом канале республиканского телевидения со своими репортажами про всяких там  знаменитостей. Раньше она в работе прямо фанатела. Где ей было тут просто в жену да мать переключиться: мы ж вечно заняты, у нас же ж ненормированный редакционный режим! Чересчур она у меня была деятельная особа!  Все на свободу рвалась, в пампасы, все презирала «бабские мечтания», а нормальных хозяйственных домоправительниц иначе как клушами не называла. Возмещала задавленность Бабиными кандалами. Баба с большой буквы – это не женщина. Это моя теща. Она так сама себя всем велела называть, змеюка чванливая. И вдруг    нате вам: моя вся такая неординарная беспривязная Ирка  – и при кухне, стирке да уборке! И все для этого наглого узурпатора. Да еще мотаясь на два города. А этот паук буквально вцепился в нее всеми своими конечностями. Вот и поди пойми тут «загадочную женскую душу».

Ну  и что путного  из этого вышло? Ладно, пусть сама все рассказывает.


1
                                                                                

   То, что миром правят идеи, я знала еще со школьных лет. Я была записана сразу во все библиотеки города, читала много и быстро, периодически делая пометки в общей тетради, которую считала своим личным дневником. Хотя на ее шероховатых, с легкими волокнами древесины, страницах не было никаких личных записей. И мое перо, называемое в нашей среде «скелетик», ныряло в чернильницу - «непроливайку» лишь в исключительных случаях, к примеру, если я попадала на что-то из ряда вон выходящее. Обычно это были либо Демокрит, либо Гераклит, либо кто-то еще из древних, до кого моим сверстникам не было никакого дела. Их больше волновали Мопассан и Золя, имен которых они, естественно, не знали, но зато на школьных переменках то и дело конфузливо пересказывали содержание отдельных запретных страниц. То, о чем там было написано, казалось стыдным. В жизни мы пока еще имели об этом самое смутное представление, хотя многие ютились в одной комнате с родителями. Но при этом рождение братьев и сестер воспринималось всеми нами как нечто вполне естественное и никаких досужих вопросов не вызывало. Тем не менее, когда в девятом классе мы с моей подружкой Галкой Грибановой обсуждали ее встречи с Вовкой из соседнего дома, на мой продвинутый вопрос, целовались ли они уже, Галка с ужасом ответила:    Ты с ума сошла! От этого дети бывают! Про всевозможных Демокритов Галка и слыхом не слыхала    она жила в обычной рабочей семье, где папа частенько приходил домой под мухой и чуть не до утра травил сальные анекдоты. Но сакральная их информация то ли не доходила, то ли в расчет не бралась. Мои же собственные встречи с представителями мужского пола еще не вступили даже в начальную фазу. Соответственно, высокая философия и жизненный опыт еще не брели в единой упряжке. Правда, заинтригованная чувственной французской крамолой, я взяла с библиотечной полки «Красное и черное» и проглотила книжку от первой страницы до последней. Но ничего смутившего меня в ней не обнаружила, даже наоборот, подивилась, как можно обыкновенными словами так детально и просто передать человеческие чувства. Правда, это уже было не в восьмом, как тогда, а в десятом.

   Короче, я читала много, благо библиотечные фонды в городе были богаты. А стремление понять как себя, так и извивы души человеческой привело меня на факультет журналистики. У нас в маленьком волжском городке, откуда были родом все мы по материнской линии, ни университета, ни тем более факультета журналистики не было. А поступать в популярные тогда «пед и мед», не говоря уж о вовсе меня не интересовавшем политехе, не хотелось. Пришлось двинуть в Киев, где в те годы можно было поступать и русскоговорящим.

   О, как непросто оказалось ремесло пишущего! Где-то в глубине меня строчки складывались легко и непринужденно, но…

Стоило взяться за перо, откуда ни возьмись, являлся Его Величество Ступор    и дальше дело не шло. Может, потому каждый, способный на бумаге выразиться убедительно и логично, вызывал во мне смутное почтение, от которого в голове становилось гулко и моторошно, будто в ней поселился пчелиный рой. А уж если кто-то слагал стихи... Стихи были для меня религией. От них сладко замирало под ложечкой, а зыбкое пространство вокруг приходило в странное, ничем не объяснимое движение. Оно как бы расширялось, покачивалось и порой даже вспыхивало летними голубыми сполохами, являя моему изумленному взору фантастические видения с травами, с прозрачной, как хрусталь, водой, с раскатами грома, глухими и мощными. И тёмно-свинцовые тучи, вдруг заслоняя солнце, то ползли прямо надо мной, цепляясь лапами за крыши домов, то рассыпались, превращаясь в тяжёлые капли дождя. Поначалу они изредка шлёпали ими по листьям – а потом, звонко разрезаемые зигзагами молний, вдруг обрушивались затопляющим ливнем. Мне казалось, что вызвать во мне такое состояние было под силу лишь тому, кого обнял и отечески поцеловал в макушку сам Бог. И, стало быть, такими людьми руководили силы высшие, а не от мира сего. Я и замуж-то вышла за парня, который был не по зубам ни одной из моих сокурсниц    захотелось померяться с ним силами. Немалая его эрудиция заворожила меня строфами из Овидия и Верлена. Кроме того, любые кроссворды этот человек тоже лузгал, как семечки. А кусачие свои фельетоны он отливал и клепал, как Гефест мотыги – играючи, вызывая потом в городе долгие пароксизмы смеха. Учились мы на одном факультете и, как мне тогда казалось, понимали друг друга с полувзгляда, с полувздоха. Даже кожей. Без слов вообще.

   Жили мы с ним, не очень-то задумываясь о быте    жизнь вместе нам тогда казалась актом удивительного творения, чуждого однообразной прозы повседневности. Некоей доселе невиданной конструкцией. Как если бы в вакуумную пустоту, где обитал Великий Потенциал, ворвался божественный бозон Хиггса, который и есть истинный Конструктор Вселенной, и начал свое действо    создание Мировой Курицы из Первояйца. Курицей стал наш союз, яйцом    окружающий мир. Из него мы вышли первозданно и его же в обновленном виде должны были вновь уже сами переродить. Явление цыпленка у новоиспечённой, пока не имевшей даже собственного курятника, курицы хоть и отпраздновали шампанским, стало в Проекте первой поправкой, которую сделала жесткая рука неумолимой реальности. Цыпленку даже больше, чем курице, оказались нужны пища и кров. И эта священная суета, вскоре закрутившая нас, как-то очень естественно и плавно перешла в руки моих родителей. А когда отчетливо проявился и факт того, что связи между сторонами всей этой куриной конструкции не смыкаются, и не вполне равнобедренный треугольник в идеальный круг семейной ячейки вписываться не намерен, я, пряча глаза, вернула кронциркуль в руки судьбы и… развелась. Первая попытка успехом не увенчалась.


                                                                                  2                                                                      

   Мое поколение верило в любовь. Именно она, а ни что другое, двигала нами, как пешками по шахматной доске. Она бросала клич: «На целину!», –  и в палатках посреди заснеженных целинных неудобей наши волосы намертво вмерзали в старенький ватный тюфяк. Она призывала на комсомольские стройки – и мы распевали гордые песни возле дымных таежных костров, отмахиваясь от несносной мошки. Любовь двигала нами и когда мы, отчаянно экономя, теснились вдвоем на одной раскладушке, потому что снимали крохотный угол у скопидомной армянки, которая брала плату как за полноценную комнату. В студенческом общежитии для семейных пар мест не было, а вдали друг от друга мы уже не могли. Тем более что угол этот был в десяти метрах от университета, где оба мы учились. А на многолюдных форумах вместе с начинающим поэтом Женей Евтушенко мы рвали в кровь свои души, скандируя его строфы:

…В твоих следах лед расставанья,

   Ну, поверни, ну, поверни следы обратно!...

   Любовь вела нас по жизни, будто поводырь слепого, и без нее жизнь казалась бессмысленной и пресной, как трава.

   Ночами, много позже, опрокидываясь в сон    глаза закрыты, руки, привычно, как учили когда-то в пионерлагере, поверх одеяла –  вместо того, чтобы думать о дочкиных экзаменах и о ее зачетах в университете, где начался исторически-истерический крен в сторону исключительно украинского языка, мне стыдно в этом признаться, но я по-прежнему грезила о любви. Я размышляла, что если миром правят идеи, то почему бы одной из них не воплотиться в образе некоего материализованного носителя лиры?! Ладно, пусть даже не поэта, а прозаика, но чтобы любил меня, невзирая на мои слабые способности варить настоящий украинский борщ.

   Почему именно украинский? Дело в том, что с родным Жигулевском я порвала сразу после дипломной, и родители, чтобы не сидеть в российской глубинке, обменяли свою очень по тем временам приличную, в районе набережной, квартиру сначала в когдатошнюю столицу Украины    Харьков, а позже и ко мне в Киев. После чернобыльской катастрофы это было несложно, тем более с доплатой. И теперь у них на двоих была полнометражная трешка на Лесном массиве, прямо возле конечной станции метро, в центре всей транспортной развязки. Именно поэтому после развода я так легкомысленно и великодушно уступила бывшему мужу бывшую нашу однокомнатную на Владимирском спуске. Впрочем, не получив за это даже спасибо. Мой благородный жест был принят как должное. Квартиру благоверный тут же загнал, и на вырученные деньги приобрел «девятку», домик в родном Ирпене и новую жену.

   Наверное, на небесах мое тайное желание в общем гроссбухе заинвентаризировали    и когда, отправляясь в очередную командировку, я первой вошла в свое купе поезда «Киев-Одесса», то увидела прямо со стороны своего места лежавшую на столике свежую, будто только с куста, пунцовую розу. Она была осыпана мелкой росой. Сердце у меня встрепенулось, но тормозом разума я погасила его порыв. Роза – случайность, просто кто-то забыл убрать, и нечего глупостями забивать себе голову!

 – Ты где остановилась?  – выскочил из соседнего вагона знакомый корреспондент одного из столичных литературных журналов. В нашей среде его звали Борюнчик. Он, как и я, был в Киеве из пришлых, а в журналистике оказался случайно. Просто нравилось ему привязывать строчку к строчке, в столичной же прессе всегда нехватка рабочих ног. Ноги у Борюнчика были довольно резвые, как и его перо, поэтому он зарабатывал на договорных началах. То есть в журнале ему шел рабочий стаж, но получал Борюнчик только гонорар, без зарплаты. В общем-то, при таком раскладе с Бориной энергией заработать было несложно. Конечно, меньше, чем он когда-то имел в своем Кривом Роге на должности горного инженера, но инженер, считал Борюнчик, это ремесло, а работа в журнале – настоящее творчество. В нашем деле, да еще и в Киеве, ему казалось куда интереснее.

 – У меня есть знакомые в «Пассаже», не найдешь ничего приличного, я тебе номерок сварганю, – весело пообещал Боря и исчез.

   Была ранняя весна, туристический сезон еще не начинался, и проблем с поселением не возникло. Правда, вечером я все-таки набрала номер Бориного телефона, и Боря отрапортовал, что материал для его журнала собран и это будет еще та бомба!

   Позже я прочитала ту статью. Действительно, интересно. О том, что в Одессе создали какой-то филиал фантастического медицинского центра, где работают по новым технологиям Академии наук СССР лечебными частотами. В числе учредителей Центра были очень известные ученые, имена которых знала даже я.

                                                                                                                                                                                                                                       3                                                           

   Это было время, когда на замороченные политикой головы людей свалилось множество статей, книг, лекций на темы НЛО, фантомов, всяческих барабашек. И пока бывшие коммунистические вожди втихомолку растаскивали союзное имущество, в каждом обычном доме и на каждом перекрестке пересказывались случаи с чудесами. Что происходили пусть не с самими рассказчиками, но с очень авторитетными их знакомыми, которые уж конечно не сочиняют! В дополнение ко всему с экранов телевизоров «давал установку» демонический Кашпировский, убеждая всех верить в исцеление от всех болезней, вплоть до раковых опухолей. А еще один –  красивый и седовласый – еще недавно московский журналист Алан Чумак, водя руками, и вовсе молчал, глядя на телезрителей серьезными и умными глазами.

   Многие в те годы кинулись в церкви. Многие    из церквей. Масса любознательного люда подалась на курсы враз ставшего знаменитым, странствующего по городам и весям астролога Павла Глобы. Не терпелось разобраться в удивительной небесной механике, которая, оказывается, давно предсказала неожиданный развал огромной и сильной страны СССР.

   Древнее платоновское утверждение, что миром правят идеи, на рубеже нынешних веков приобрело вдруг неожиданно-вещественную констатацию. Получилось, что некто в облаках, забавляясь шахматами на карте мира, на сей раз именно в этой части суши объявил сам себе мат. Было это странно, наводило на совершенно нестандартные размышления, и глаза сами собой тянулись к папиросным страничкам завезенной откуда-то из-за бугра русскоязычной Библии – небольшого формата книжечки цвета «электрик».

   Завтра у меня будет один из создателей Одесского Центра – Витька Абрамов. Приходи, не пожалеешь!

   Говорю же, наше поколение было двинуто на каком-то необъяснимом ожидании чуда. Причем, неважно, откуда оно, это чудо, явится. В эпохальном смысле мы свято верили, что во всем мире наступит Коммунизм. Причем вот-вот. Это было непреложно. В личностном – что того гляди произойдет нечто такое, отчего жизнь станет совершенно безоблачной. В чем оно выразится, никто наверняка не знал, но представлял каждый по-своему. Может, на работе повысят заплату. Или переведут куда-нибудь на более престижное место. Или квартиру, наконец, расширят. Потому что, сколько же еще-то ждать? И так десять лет протикало, а все первые на очереди.

   Мне новая квартира была уже ни к чему, жизнь на Лесном массиве вполне устраивала. Работа и зарплата тоже. Ну а что еще нужно для счастья пусть не очень молодой, но все еще в неплохой форме, вполне незаурядной женщине? Ну, ясное дело – любви! Этого мощного таинства, к которому инстинктивно тянется все на свете – от цветка на земле до птицы в небе.

   О Борином приглашении я начисто забыла и, естественно, никуда не пошла. Тем более что странный намек на чудо в виде розы в порожнем купе пока так и не сработал.

   Впрочем, и еще один, не менее загадочный камешек в этот огород не заставил себя ждать. Сразу по возвращении со мной произошел второй совершенно необъяснимый случай. Я «делала базар» на Лукьяновском рынке, когда посреди прилавков с многоцветной снедью женщина с цыганистым, крупно изрезанным морщинами лицом, почему-то вклинившаяся со своей корзиной цветов между овощными рядами, вдруг сунула мне в руку огромную, с чайное блюдце, лохматую розу в мелкой росе.

 – Темна вода во облацех, –  проговорила она невнятно и вдруг, словно затвором, звякнула сердоликовым браслетом на запястье:    Купи!

   Киев не Одесса. Здесь розы, да еще в самом начале весны, кусаются. Кроме того, такой цветок в «авоське» среди свертков мяса, картошки и вялых стрелок зеленого лука мне был явно ни к чему.

   Я энергично замотала головой.

   Я дешево отдам,    рассмеялась женщина, поняв меня по-своему.– А не хочешь купить, возьми так.

   Побренчав монистами, она с трудом выбралась из-за своих корзин    ни одной розы, подобной той, что она протягивала мне, там не просматривалось.

 – Тебе отказываться нельзя. От своего счастья откажешься. Бери-бери. На счастье!

   И прямо-таки сунула роскошный цветок в мою ладонь. Он обдал меня чарующим ароматом.

   Спасибо.

   Это тебе на счастье, сестра. Скоро-скоро твое счастье, –  выстрелила она в меня своим черным зрачком.

(Второй знак судьбы! Часты ли подобные случайности в человеческой жизни?)



Продолжение:
http://diligans.ucoz.ru/load/l_cheban/2-1-0-427



Категория: Проза | Добавил: diligans
Просмотров: 368 | Загрузок: 0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]